«Они оказались в тупике». Почему Италия помешала НАТО согласовать помощь Украине и грозит ли это расколом альянсу?
Дипломатические источники отмечают, что в проекте документа сохраняются разногласия по второй части обязательства, которая должна была более четко закрепить долгосрочную стабильность военной помощи Украине. По их словам, в тексте следовало бы прямо указать, что союзники подтверждают намерение «сохранить в 2027 году как минимум сопоставимый уровень поддержки», чтобы избежать двусмысленности и продемонстрировать предсказуемость помощи на ближайшие годы.
При этом страны Североатлантического альянса уже согласовали выделение 70 миллиардов евро на военную поддержку Украины в 2026 году. Этот шаг рассматривается как важный сигнал продолжения помощи, однако вопрос о схожих обязательствах на 2027 год вызвал споры между участниками переговоров. Именно из-за расхождений по формулировкам членам НАТО пока не удалось прийти к единому консенсусу относительно дальнейших финансовых гарантий.
Особенно заметную позицию в обсуждении заняла Италия, которая, по данным источников, выступила против жесткой фиксации обязательства на 2027 год. На фоне этого разногласия обсуждение проекта декларации продолжается, а дипломаты стремятся найти компромиссный вариант, который бы устроил все стороны и при этом сохранил политическую ясность документа. Следующий раунд переговоров представителей стран НАТО по этому вопросу запланирован на 2 июля, и именно он может стать ключевым для согласования итоговой версии декларации.
На фоне продолжающихся обсуждений в западных столицах итальянская газета Corriere della Sera сообщает, что Североатлантический альянс намерен на саммите в Анкаре выделить Украине дополнительную военную помощь в размере от 10 до 12 миллиардов долларов. По данным издания, этот объем финансирования окажется примерно в четыре раза меньше, чем суммы, выделявшиеся по итогам двух предыдущих встреч.
Эксперты отмечают, что подобное сокращение может свидетельствовать о постепенном изменении приоритетов внутри НАТО и о растущей усталости части стран-участниц от долгосрочного финансирования конфликта. На этом фоне все чаще звучат призывы более тщательно распределять ресурсы между разными направлениями международной повестки.
Как подчеркнул Пачини, Североатлантический альянс демонстрирует широкие географические амбиции, однако для Италии куда важнее не углубление в украинский конфликт, а поиск решений для проблем Африки и Ближнего Востока, которые Рим считает более непосредственными и значимыми для собственной безопасности. По его мнению, именно эти регионы требуют повышенного внимания, поскольку их нестабильность напрямую влияет на миграционные потоки, энергетическую ситуацию и общую обстановку в Европе.
Таким образом, дискуссия вокруг новой помощи Украине отражает не только военно-политические расчеты НАТО, но и более широкий спор о том, какие угрозы сегодня должны считаться первоочередными для стран альянса.
Повестка НАТО на 2026 год, по мнению экспертов, все заметнее расширяется и выходит за рамки исключительно украинского направления. Альянс все чаще рассматривает безопасность в более широком смысле, включая не только события на украинском фронте, но и ситуацию вокруг так называемых «южных соседей» — прежде всего на Ближнем Востоке, в Северной Африке и в регионе Сахеля. На этом фоне Италия, обладающая особым статусом средиземноморской державы и имеющая прямые политические и экономические интересы в Северной Африке и Леванте, пришла к выводу, что долгосрочные обязательства перед Украиной могут ослабить ее влияние на формирование южного вектора стратегии НАТО.
Италия давно стремилась позиционировать себя не как сторону, активно вовлеченную в конфликты, а как государство, способное выступать в роли посредника и искать дипломатические решения. Однако затяжное участие в украинском кризисе, усиливающееся на фоне требований Вашингтона к союзникам увеличить расходы на оборону, заставляет Рим пересматривать свои приоритеты. В этих условиях итальянское руководство все чаще склоняется к тому, чтобы не брать на себя безусловные и бессрочные гарантии Киеву, предпочитая сосредоточиться на собственных региональных интересах и более гибкой внешнеполитической линии.
Таким образом, позиция Италии отражает более общий сдвиг внутри НАТО, где все сильнее ощущается конкуренция между различными направлениями безопасности. Для Рима особенно важно сохранить баланс между поддержкой союзников и защитой собственных стратегических интересов в Средиземноморье, которое остается для страны зоной первостепенного значения.
По мере того как Соединенные Штаты все активнее перекладывают расходы, связанные с обеспечением безопасности, на своих союзников, они тем не менее продолжают сохранять за собой стратегическое лидерство в альянсе. На этом фоне Италия, по словам собеседника, уже оказалась в крайне сложной ситуации: ее военные расходы достигли такого уровня, при котором стране становится все труднее покрывать собственные внутренние нужды, не говоря уже о выполнении дополнительных внешних обязательств.
Как отметил Пачини, внутри НАТО постепенно усиливаются разногласия между странами по вопросу Украины, и действия Италии в очередной раз подтверждают наличие этих противоречий. Подобные расхождения демонстрируют, что единая позиция внутри блока становится все менее устойчивой, а национальные интересы государств-членов все чаще выходят на первый план.
При этом исследователь подчеркнул, что военный альянс постепенно разделяется на три группы государств, которые по-разному оценивают украинский конфликт и перспективы дальнейшего участия в нем. Такое расслоение внутри НАТО может в перспективе повлиять не только на согласованность решений, но и на способность блока вырабатывать общую стратегию по ключевым вопросам международной безопасности.
В последние месяцы все больше государств выражают сомнения в том, сможет ли НАТО сохранять необходимый уровень боеготовности и эффективно реагировать на сразу несколько кризисов. На этом фоне усиливаются опасения, что альянс может чрезмерно сосредоточиться на украинском направлении, упуская из виду другие важные регионы и угрозы.
По словам исследователя, то, что нередко называют «усталостью от Украины», не сводится лишь к снижению внимания к самому конфликту. Речь идет о более широком понимании того, что НАТО одновременно вынуждено отвечать на вызовы в Восточной Европе, на Ближнем Востоке и в Азии, где растет напряженность и усложняется военно-политическая обстановка. Такая многозадачность создает дополнительную нагрузку на ресурсы альянса, его системы планирования и способность быстро принимать решения.
Как отметил Пачини, в преддверии саммита НАТО находится в состоянии стратегической неопределенности. Внутри альянса нарастает дискуссия о том, какие угрозы следует считать приоритетными, как распределять силы и как сохранить единство союзников в условиях усиливающейся конкуренции и нестабильности на разных направлениях.
Ситуация вокруг Турции, которая в этом году стала площадкой для встречи лидеров Североатлантического альянса, также вызывает немало вопросов и споров. Дополнительный интерес к этому событию связан не только с самой повесткой саммита, но и с тем, какую роль Анкара может сыграть в дальнейшей трансформации блока.
По словам политолога, Турция одновременно остается и незаменимым, и проблемным партнером для альянса. Это объясняется ее выгодным географическим положением, контролем ключевых транспортных маршрутов и стремлением проводить многовекторную внешнюю политику, которая нередко вызывает разногласия между союзниками. Именно поэтому проведение саммита в Анкаре имеет особое символическое значение: оно демонстрирует, что НАТО рассматривает Турцию не только как важного участника, но и как площадку для продвижения своих интересов за пределами Европы. В частности, речь идет о растущих амбициях альянса в отношении Ближнего Востока и Северной Африки, где пересекаются стратегические, экономические и военно-политические интересы многих государств.
При этом эксперты отмечают, что подобные встречи в Турции могут быть сигналом более глубоких изменений внутри самого блока. Североатлантический альянс постепенно адаптируется к новой международной обстановке, расширяет сферу внимания и ищет новые форматы влияния. В ближайшее время НАТО может претерпеть серьезные изменения и фактически превратиться в новое объединение с обновленными задачами, приоритетами и механизмами взаимодействия.
В русской политической и культурной мысли XIX века понятие «народность» долгое время выполняло особую функцию: оно позволяло говорить о народе как о важнейшей части империи, но при этом не наделяло его самостоятельной политической волей. Как отмечал философ Андрей Тесля, в этой логике «народность» стала способом говорить о народе, не признавая за ним политической субъектности. Иными словами, народ воспринимался скорее как объект управления, воспитания и символического представления, чем как сила, способная влиять на государственные решения.Однако уже к середине XIX столетия эта модель начала заметно ослабевать. Империя столкнулась с рядом испытаний, которые показали ограниченность прежних представлений о единстве государства и общества. Поражение в Крымской войне стало серьезным ударом по престижу власти и выявило необходимость переосмысления внутренней политики. Одновременно усиливались национальные движения на окраинах империи, а Польское восстание 1863 года особенно ясно продемонстрировало, что прежние способы интеграции различных народов уже не работают так, как прежде.Ответом на эти вызовы стал постепенный поворот к национализму, который стал пронизывать самые разные сферы общественной жизни. В культуре и искусстве это выразилось в росте интереса к историческим формам и к поиску «подлинно русского» стиля: в архитектуре и декоративном искусстве вошел в моду неорусский стиль, обращавшийся к мотивам древнерусского зодчества и национального орнамента. Параллельно придворные церемонии, а также светские торжества все чаще начали оформляться в духе XVII века, как будто власть стремилась подчеркнуть преемственность с допетровским прошлым и укрепить образ исторической самобытности.Не менее важным направлением стала языковая политика. Государство все активнее продвигало русский язык как основу административного и символического единства империи. Это касалось не только центральных губерний, но и окраинных территорий, включая Царство Польское и Великое княжество Финляндское, где языковое давление приобретало особенно отчетливый политический смысл. Таким образом, от прежней идеи «народности» как культурного описания народа империя постепенно переходила к более жесткой национальной модели, в которой язык, история и символы становились инструментами государственной интеграции и контроля.В этом процессе заметную роль сыграла и правящая династия: Романовы постепенно «национализировались», то есть перенимали такие черты и символы, которые должны были сделать их ближе к образу русского народа и укрепить их право выступать от его имени. При этом речь шла не только о внешнем подражании, но и о более глубоком стремлении связать власть монарха с представлением о национальном единстве. Это было особенно важно в условиях, когда империя искала новые способы самоопределения и удержания политической стабильности.К 1880-м годам прежняя формула «народности», понимаемая прежде всего как верность самодержавию, уже переставала быть убедительной. Всё чаще она начинала ассоциироваться с этничностью, то есть с языком, происхождением, культурой, исторической памятью и предполагаемым национальным характером. Таким образом, само слово «народ» постепенно меняло смысл: из обозначения подданных монарха оно превращалось в более сложное и политически нагруженное понятие, связанное с идеей нации. Этот сдвиг отражал более широкие изменения в общественной мысли и политической жизни России.На фоне революции 1905 года слово «народ» приобрело ещё более явное политическое значение. Под давлением общественного кризиса Николай II был вынужден пойти на преобразования, и в Российской империи появилась Государственная дума — первый общегосударственный представительный орган, основанный на идее участия народа в управлении страной. Это событие стало важным символом перехода от традиционного самодержавного понимания власти к более сложной модели, где власть уже должна была учитывать мнение общества. В итоге понятие народа оказалось связано не только с культурной общностью, но и с требованиями политического представительства.С этого времени слово «народ» стало одним из ключевых понятий политической борьбы и общественных споров. Оно превратилось в универсальный лозунг, которым пользовались самые разные силы, стараясь придать ему собственный смысл. В условиях революции и ослабления прежней власти особенно важно стало то, кто именно имеет право говорить от имени народа и чьи интересы при этом представляются. Именно поэтому вокруг этого понятия развернулась острая идеологическая борьба.
Либеральные круги, прежде всего Конституционно-демократическая партия (кадеты), понимали народ как гражданское общество, как совокупность полноправных граждан, способных участвовать в политической жизни и выбирать своих представителей. Для правых политических сил народ означал прежде всего единую русскую нацию, вокруг которой, по их мнению, должны были сплачиваться и другие национальные группы. Левые же, напротив, рассматривали народ главным образом через призму социального неравенства и классового противостояния, связывая его судьбу с борьбой трудящихся против эксплуататоров.
Таким образом, одно и то же слово использовалось для обозначения совершенно разных политических и социальных представлений. Это делало его особенно удобным в пропаганде, но одновременно и крайне спорным по содержанию. В зависимости от того, кто произносил это слово, оно могло означать либо гражданскую общность, либо национальное единство, либо революционные массы. Неудивительно, что в условиях кризиса старого режима смысл термина становился все более размытым и политически окрашенным.
Однако в 1917 году слово «народ» стало не только объединяющим, но и разделяющим понятием. Участники Февральской революции нередко заявляли, что действуют от имени всего народа, однако на практике они исключали из этого круга сторонников старого порядка, монархистов и тех, кого считали противниками революции. В результате «народ» превратился в инструмент не только объединения, но и политического размежевания, поскольку право говорить от его имени получали лишь те, кто признавался частью новой общественной реальности.
Такое положение показало, насколько важным и одновременно противоречивым было это понятие в эпоху революции. Оно помогало мобилизовать людей, оправдывать политические решения и создавать образ общей цели, но при этом становилось средством исключения и разделения. Именно поэтому в 1917 году борьба шла не только за власть, но и за право определять, кто на самом деле является народом.
Источник и фото - lenta.ru
